Молитвы-заклинания
Пение сопровождалось боем барабанов, а в наиболее патетических местах вскрикивали глухо и тревожно медные монастырские трубы. Странная, печальная мелодия лилась однотонно и однообразно. Она была похожа на ветер, шумевший в кронах деревьев, на отдаленный шорох горных оползней. Она даже не пелась, а как бы выдыхалась и наполняла собой сумеречное пространство храма, оставляя спокойно и ровно гореть светильники на алтаре. Служба длилась два часа. Потом ламы расходились по своим делам, чтобы через некоторое время вновь собраться и петь эти молитвы-заклинания. Вся жизнь в монастыре была подчинена этому ритму служб, которые продолжались до позднего вечера. И вечером, как и на рассвете, красновато вспыхивал вход храма и раздавался прерывистый звук барабана и резкий звон медных тарелочех. Римпоче Тенсинг предоставил мне полную свободу, поэтому я могла присутствовать при любой службе и входить туда, куда другим входить запрещалось. Я сначала увлеклась службами, но это занятие оказалось не по мне. У меня затекали ноги от долгого сидения, а в голове начинало шуметь от барабанного боя и звона тарелочек. Службы были похожи одна на другую, и потому я ограничилась только двумя из них - утренней и вечерней.
А потом и вовсе занялась другими делами. Сначала я гуляла по монастырю и тщательно осматривала храм, стараясь понять, чем же он отличается от буддийского. И, наверное, сама так бы и не поняла, если бы не лама Кедуп. Совсем еще молодой, с открытым лицом и белозубой улыбкой, он осторожно стучал утром в дверь моей кельи и вежливо спрашивал, что я хотела бы еще посмотреть и что узнать. Кедуп был ученым ламой и хорошим экскурсоводом. Когда Кедуп оказывался в затруднении, мы шли с ним к настоятелю. Римпоче отрывался от старинной рукописи или от надзора за строительными работами, где основной рабочей силой были сами ламы. Монастырь продолжал строиться и расти.